История Ирины Мельниковой, которая помогала беженцам

— Я там разревелась на эмоциях, — рассказывает Ирина про свое пересечение границы. — При нас другого человека не впустили, поэтому я испугалась, что и нас сейчас не впустят. Пограничник смотрит на меня и говорит: у вас нет угроз, я не могу вас пустить, это несерьезные доказательства… А я говорила очень много — кто я, что я делала, что я думаю. Что я против этого всего режима и что я не хочу там жить, пожалуйста, не возвращайте нас обратно! Тогда они сказали: ну ладно, мы вас примем, а там уже власти будут решать, что с вами делать.
Ирина Мельникова — украинка. Ей 38 лет, у нее два гражданства, украинское и российское, с 2014 г. она жила в Пскове. Переехала как раз из-за начала военного конфликта, когда нормальная жизнь в Луганской области закончилась.
— Я жила здесь не потому, что я хотела жить в России, я «за Россию», а потому что я люблю своего мужа. Я вышла замуж, и я понимаю, что ему здесь комфортнее, — рассказывает Ирина.
Они оба — верующие христиане, прихожане евангельской церкви, познакомились через христианский сайт знакомств. Долго присматривались друг к другу, общались как друзья. Ирине было важно, чтобы Максим поладил с ее дочерью от первого брака. Под новый, 2014 г. он как раз сделал ей предложение.
— И когда все обострилось, когда Крым брали в марте, он уже сказал: «Ира, пожалуйста, приезжай, я переживаю, я не сплю». Ну и мы с дочерью выехали в Псков, — говорит Ирина.
Поэтому война застала Ирину в России. А в Украине — и в Киеве, и в Луганской области — осталась ее семья.
— Мы не смотрим телевизор уже несколько лет, нам этот зомбоящик не интересен. Но получилось так, что мы были осведомлены уже накануне, потому что Донбасс начал эвакуацию еще 18 февраля, и мы помогали эвакуировать моих племянниц. Мы уже понимали, что происходит какая-то провокация. Я не сомневалась, что это провокация, у меня не было таких сомнений, потому что я знаю эту кашу изнутри, с 2014 г., — вспоминает Ирина. — Мы переживали, с сестрой, которая живет в Киеве, созванивались, я спрашиваю: «Ну как вы там?» — «Все нормально, ничего не произошло — на 16-е же сначала обещали нападение». Тогда успокоились: наверное, все-таки слухи. Но эти «слухи» наступили чуть позже.
В Пскове у Ирины была своя студия красоты, и 24 февраля она была на работе. Тот день она прожила, как и большинство, — не отключаясь от интернета ни на минуту, пыталась дозвониться родным в Украину.
— Весь февраль, до середины марта все только об этом говорили — сотрудники, клиенты, я. Конечно, ситуация у меня была очень тяжелая. Большинство клиентов — это жены военных, невесты военных, матери военных. У нас в салоне начался такой хаос… — рассказывает Мельникова. — Первое время я пыталась всем что-то доказать, объяснить. Пыталась им всем донести, что они неправы, что сейчас не надо телевизор смотреть, объясняла, почему война на Донбассе началась, почему Майдан у нас был. А все сразу начали кричать про эти восемь лет. От меня сразу начали уходить клиенты. Я сама писала в инстаграме: если вы поддерживаете Путина, не приходите сюда. Один раз я отказала клиентке во время процедуры. Я делала ей татуаж бровей, она лежит и говорит: «Да этих украинцев всех перестрелять надо!» А у меня эмоции: «Я вам сейчас букву Z на лбу набью». Положила машинку, говорю: «Встаем». Она на меня такими глазами смотрит… Я говорю: «Перестрелять? Давайте, начинайте с меня, я украинка. Берите меня и убивайте». Вышла из помещения, поплакала.
Непросто было и с сотрудниками — кто-то сочувствовал, переживал, кто-то ругался. Однажды Ирина подходила к салону и увидела, что какие-то мужики рисуют на дверях букву Z.
— Я испугалась, даже мысли не было взять телефон, это все поснимать. Я быстро-быстро ушла. Меня аж трясло, я не смогла на работу зайти. Я всех клиентов отменила в тот день, — вспоминает она.
По счастью, они как раз заканчивали ремонт в новом помещении, куда собирались переехать, и за дверь с буквой Z Ирине заходить не пришлось.
Помогать украинским беженцам уехать в Европу Ирина стала с первых дней войны. Началось все случайно.
— В конце февраля мне позвонили друзья из моего города. Хоть это и Луганская область, но там начали забирать в «ЛНР». Ребята никогда не поддерживали «ЛНР», они всегда были за Украину, и среди них очень много верующих, для которых это грех — оружие брать, да еще и против своей страны идти. А людей забирали с работы, с улицы. И ко мне обратилось несколько моих друзей, которые просили помочь подвезти до границы — они знали, что мы граничим с Латвией. Я сказала: без проблем, конечно, приезжайте. Они приехали ко мне, их было шесть человек. За ужином я выяснила, что их с той стороны никто не встречает. Прикольно, говорю, а как вы собираетесь добираться от границы до ближайшего города, там нет ни автобусов, ни транспорта. И я начала искать знакомых в Латвии — через церковь. Для нас церковь — это как большая семья, достаточно позвонить, и в любом городе найдутся помощники. Так мы нашли Йонаса и Хелену из города Алуксне. Йонас смог приехать и забрать их на границе. В Алуксне они переночевали и на следующий день бесплатно до Риги доехали. Там, в Риге, мы с друзьями договорились, чтобы их на ночь приняли. Нашли волонтеров, кто-то потом помог им до Польши бесплатно добраться. Это были мои первые беженцы. Все они мне позвонили и спросили, можно ли дать мой номер телефона другим людям. Я сказала: «Конечно, давайте».
Ирина принимала звонок за звонком. Отвечала прямо на работе, записывала голосовые сообщения с инструкциями, как бы ни морщились клиенты. Ирпень, Мариуполь, Херсон — поток людей нарастал по мере продвижения «русского мира».
Сначала Ирина сама ходила встречать на вокзал. Там забирала и тех беженцев, с кем заранее созванивалась, и тех, кто ехал сам по себе, но очевидно нуждался в такой же помощи.
— Таксисты кричали нам: «Что вы у нас хлеб забираете!» Я говорю: «Какой хлеб, у людей горе такое!» Пытались им объяснить, что это бесплатно, что мы делаем это сами, за свой счет, — рассказывает Мельникова. — Они нас снимали на камеру, фотографировали, как мы людей встречаем. Один таксист сначала просто угрожал, потом уже посильнее: да мы вас поймаем, и завтра к вам смотрящий приедет. Бандитами угрожали, потом и эфэсбэшниками, «мы всю информацию отправим куда надо». Мы все равно продолжали, я — лицо кирпичом и пошла. А таксист следом идет, орет на меня матами-перематами. В другой раз, когда мы людей встречали, он ко мне подошел и начал меня чуть ли не толкать: «Вы иностранные агенты, вас спонсируют немцы!» Один мой водитель, который помогает мне возить людей, он работал в милиции когда-то, сказал, что половина этих вокзальных таксистов «стучат».
После этого Ирина и ее помощники поменяли тактику — на вокзал уже не ходили, а договаривались о встречах по телефону в заранее условленном месте.
— Люди приезжают, и я им говорю: выходите с вокзала, идете через пешеходный переход… Мы встречались сначала в одном дворе, потом меняли дислокацию. Смешно, но они выследили место, где мы встречаем во дворе. Я поменяла два места, мы начали встречать возле автовокзала. Туда подъезжали микроавтобусы мои. Так там тоже таксисты на автовокзале стоят. Оказывается, это все одна шайка-лейка, — рассказывает Мельникова.
Мотивом у псковских привокзальных таксистов был не только корыстный интерес, говорит она, но и идейные соображения — они там все за Путина.
Летом вокруг Ирины выстроилась уже целая инфраструктура — автобусы до границы, автобусы после границы, волонтеры, которые принимают на ночлег и в Псковской области, и в Латвии, добровольцы, которые жертвуют деньги. Она где только можно оставляла свои контакты, давала объявления — мол, если вам нужна помощь, то вот она. Руководить процессом получалось уже полностью по телефону, не сталкиваясь с таксистами.
Но одновременно росло и внимание со стороны силовиков. Одного волонтера остановили на машине и оштрафовали за наклейку в поддержку Навального. К другой, хозяйке сельских гостевых домиков, дважды пришли с проверкой миграционного законодательства. Она принимала у себя беженцев, и ФСБ потребовала от нее высылать фотографии паспортов украинцев, которые у нее останавливаются. Многим стали звонить, приглашать на беседы — спрашивали, что за организация, откуда деньги, кто главный. Звонили и Мельниковым, но встречу им удавалось раз за разом «переносить».
— Когда в России кого-то взорвали (Дарью Дугину) и эта женщина выехала через Псковскую область, через наши границы (украинка, подозреваемая в подрыве, по версии ФСБ), они сразу всех подняли на уши, — говорит Мельникова. — Границы не то чтобы закрылись, они стали работать медленно. Украинцев стали пропускать по 30 человек в день, держали очень долго на таможнях, стали допрашивать: что за автобусы, кто вас везет, как приехали на границу.
Про Ирину силовикам узнать было несложно. Во-первых, она сама сказала людям, что про нее можно рассказывать: «У меня железное алиби в этом вопросе — я сама из Украины, из Луганской области». Во-вторых, у беженцев стали досматривать телефоны, и если кто-то не успел выйти из чата в телеграме, вся переписка оказывалась в руках пограничников.
— Я почувствовала, что нам нужно выезжать, — говорит Ирина. — Я не хотела доводить до каких-то крайностей. Мне некоторые говорили: «Ира, ты себя накручиваешь», но нет, я все равно чувствую какое-то нагнетание. Одно происходит, другое, все накручивается и накручивается, и с каждым разом все хуже, и хуже, и хуже, и дальше ты думаешь: уже все, нет возможностей, сейчас еще затяну — и они уже приедут и заберут. Настолько стремительно все меняется каждый день. И если с плакатами выходил ты вначале и получал административку, то сейчас — уголовку. Официально в России можно заниматься волонтерством, это не противоречит закону. Но мы как бы помогаем вражескому государству. Они собирают сведения, они собирают информацию. Они пишут законы под себя. И вот сегодня такой закон, а завтра они напишут закон, что все, теперь это преступление. Я в этой стране уже ничему не удивляюсь.
Теперь Ирина сама беженка. 15 сентября она через Беларусь уехала в Латвию. Виз ни у нее, ни у мужа, ни у дочери не было. До этого Польша отказала ей в гуманитарной визе с формулировкой «недостаточно оснований», поскольку волонтеры, с точки зрения Евросоюза, не входят в группу риска.
Теперь такие «основания» для Латвии, где Мельниковы попросили убежища, собирают ее коллеги — волонтеры организаций, с которыми взаимодействовала Ирина. Одно из писем поддержки написала немецкая некоммерческая организация «Рубикус», которая с начала войны сосредоточилась на помощи украинским беженцам.
— С Ириной мы познакомились через помощь беженцам, — рассказывает Александр Кириллов, профессор математики университета штата Нью-Йорк и волонтер «Рубикуса». — Процедура устроена так, что люди подают заявки, заполняют форму в интернете, и я с ними связываюсь. Обычно эту форму, на самом деле, часто заполняют не сами беженцы, а те, кто им помогает. Очень много моих заявок было от людей, которые едут через Псков и потом через КПП «Шумилкино» в Латвию, и практически все эти люди ехали через Ирину. Общих чатов, в которых мы вместе с ней общались с беженцами, у меня 96 штук, я вот сейчас посчитал.
Кириллову 55 лет, он живет в США с 1990-х гг., но продолжает поддерживать связь с друзьями из России. В ленте одного из них он увидел пост про «Рубикус» и решил присоединиться. У «Рубикуса» есть средства на покупку билетов и оплату жилья для украинских беженцев, но никто из волонтеров не получает компенсацию за работу. Никаких денег никогда не переводили и в Россию, ни Мельниковой, ни другим таким же энтузиастам, подчеркивает Кириллов. Ирина сама искала возможность оплатить транспорт для беженцев, сама находила им ночлег в России и тех, кто их встретит за границей.
— В мае у нас проходило через «Шумилкино», по моим оценкам, примерно 50 человек в неделю, а может, и больше. Все, кто шли через Псков, а это довольно большая часть потока, практически все шли через Иру. В Пскове Ира была фактически одна, — рассказывает Кириллов. — Через нее прошли сотни людей. Я примерно представляю, сколько на это уходит времени, и она этим занималась, видимо, примерно круглосуточно, потому что иначе это сделать невозможно. С каждой семьей надо связаться, каждым надо посоветовать, найти место, где ночевать, объяснять, разбираться с документами. Это очень много работы.
— Ирине грозила опасность в России, как вы думаете?
— Во-первых, она украинка, у нее украинское гражданство, и находиться в России ей, мягко говоря, было некомфортно. Просто потому что это страна, которая ведет войну и в которой за слова «нет войне» можно получить как минимум административное наказание. Но это было всегда, а начиная с августа, к ней стала проявлять интерес ФСБ. Например, мы знаем, что несколько раз на тех же КПП у людей досматривали телефоны и людей расспрашивали именно про то, кто вам помогает. Конечно, это внимание никого не радовало.
— Но ведь формально все, что делала Ирина, — абсолютно законно?
— Да, законов никто не нарушал, помощь беженцам — вещь абсолютно легальная. Но никто не знает, в какой момент власти решат, что надо всех, кто это делает, объявить иностранными агентами и устроить показательные процессы. Я не думаю, что ее бы посадили сразу. Но сделать так, чтобы уволили с работы ее мужа — это легко, как и найти, за что ее оштрафовать по административной статье. Как вы понимаете, в России, для того чтобы оштрафовать человека по административной статье, много не надо.
— Чем так раздражают волонтеры, помогающие беженцам?
— Как я догадываюсь, это противоречит общей идее, что Россия ведет освободительную операцию и что все беженцы из Украины очень рады оказаться в русском мире. Тот факт, что довольно много людей в этом мире оказаться совсем не рады, конечно, вряд ли может радовать российские власти. По своему духу вся деятельность явно идет вразрез с тем, как Россия пытается представить войну. До сих пор российские власти никак не помогали и не способствовали выездам, правда, и не особо мешали. Если люди прошли фильтрацию, когда они приехали в Россию, то дальше подавляющее большинство выпускали. Но у меня такое чувство, что власти в любой момент могут принять решение, что надо прекратить эту практику. И к этому моменту у них уже будут готовы все документы для уголовных дел.
Сейчас Ирина Мельникова с семьей находится в Центре для беженцев «Муцениеки», недалеко от Риги. Им дали небольшую комнату в семейной части общежития, условия, по словам беглецов, хорошие. Там семья будет ждать решения относительно их просьбы о политическом убежище. Ирина Мельникова рассказала корреспонденту «Север.Реалии», что, несмотря на ее украинское гражданство, латвийские пограничники приняли семью как россиян: у ее мужа только российской гражданство и последние восемь лет они жили в Пскове. Но вариант вернуться в Россию Ирина даже не рассматривает.
— Ноги моей тут не будет, — говорит она. — Я лучше в Украину вернусь, если здесь не сложится. Я не хочу жить в стране-агрессоре с людьми, которые это все поддерживают.